kolyuchka53: (ворона)


По поводу сегодняших событий в "Гоголь-центре":
 могу только перепостить свою старую запись.


Оригинал взят у [livejournal.com profile] kolyuchka53 в Палач

«Палач» — стихотворение американского поэта Мориса Огдена, часто цитируемое наряду с известным текстом Мартина Нимёллера «Когда они пришли...». Стихотворение опубликовано в 1954-м, о его авторе ничего неизвестно. В 1964 году вышла анимационная экранизация (авторы Лес Голдман и Пол Джулиан), получившая тогда же приз на фестивале в Локарно.

Палач
1.
Однажды в наш город пришел Палач.
Пах кровью и золотом его плащ.
Подозрительно оглядел народ
и возле суда сложил эшафот.
У дверей суда стоявший теперь
эшафот в ширину был ровно как дверь,
в высоту — почти как дверной проём.
Словом, точно поместился бы в нём.
Вечерами мы шли с работы домой,
у суда стоял Палач с бечевой,
и вопрос единственный мучил всех:
кто из нас преступник? В чём его грех?
Пусть никто ни в чём не был виноват,
нас пугал Палача оловянный взгляд.
Но однажды кто-то решил спросить:
— Эй, Палач! Кого собрался казнить?
Хитровато сверкнул оловянный глаз,
и ответ Палача ошарашил нас:
— Кто сослужит мне лучшую службу, тот
получит верёвку и эшафот.
Он сошёл в толпу, и его рука
опустилась на одного чужака.
И тогда спокойно вздохнули мы —
раз преступник найден, все спасены!
Завтра утром виселицу снесут!
Расступились все, чтоб свершился суд,
с Палачом не спорил никто вообще —
он был так солиден в своём плаще.


© Paul Julian

2.
С утра в наш город солнце пришло,
на тихих улицах рассвело,
и выступила из тьмы тогда
чёрная виселица у суда.
И Палач стоял на месте своём,
завязывая бечеву узлом.
Оловянный взгляд и щучий оскал...
С деловитой миной нас поджидал.
Мы воскликнули: — Эй, Палач, скажи,
разве тот преступник всё ещё жив?
И нас бросило в холод от слов его:
— Эта виселица не для него.
Он сказал с улыбкой: — Кем бы я был,
если б эту кашу здесь заварил
только ради одного чужака?!
Я лишь пробовал бечеву пока.
Кто-то крикнул: — Убийца! Позор и стыд!
А Палач уже возле него стоит.
— Ты якшался с тем, — спрашивает он,
— кто вчера на виселице казнён?
И опять рука на плечо легла,
и толпа растерянно замерла,
с Палачом не спорил никто вообще.
Он был очень страшен в своем плаще.
А тем вечером увидал народ,
что увеличивается эшафот.
Он, впитав огромную лужу слёз,
В городскую площадь корнями врос.
Шириной со ступени он стал тогда,
поднимающиеся к дверям суда,
и точно вровень с судом высотой
стала виселица ночью той.


© Paul Julian

3.
Третий висельник — так Палач объяснил —
ростовщиком и нехристью был:
— Кто-то связан, отвечайте скорей,
С осужденным? Кстати, это еврей.
В ответ закричали мы вразнобой:
— Так вот кто был твоим верным слугой?
— Я знаю теперь, — он сказал сквозь смех,
— что перекладина выдержит всех.
…А четвёртый мрачную песню пел,
беспокоя, отвлекая от дел.
И Палач сказал: — Что вам до него,
адски чёрного и прóклятого?
Дальше пятый, шестой. Мы хором кричим:
— Ты покончил с лучшим слугой своим?
— Есть у нас, палачей, один славный трюк,
помогающий разработать люк.
Мы вопросов не задавали впредь.
А Палач не мешкал — за смертью смерть.
И увеличивался день за днём
эшафот на площади перед судом:
основание раздвигалось, пока
не покрыли площадь его бока.
Разрослись перекладина, столб, петля,
и на город чёрная тень легла.

4.
Вдруг Палач на весь безлюдный квартал
мое имя настойчиво прокричал.
Я увидел виселицу и смекнул:
он уж всех, кого мог, в петлю затянул,
а меня в итоге решил позвать,
чтоб я виселицу помог разобрать...
И с доброй надеждой пошёл туда —
к огромной виселице у суда.
Я прошёл по городу в тишине,
и Палач у суда улыбнулся мне,
держа в натруженном кулаке своём
бечеву, завязанную узлом.
А потом, с бодрящим свистом, легко
надавив на люк, распахнул его
и с победной улыбкою палача
коснулся рукой моего плеча.
— Но ведь этот эшафот для других!
Ты солгал, Палач, — я сбился на крик.
— Я тебе не прихвостень, не слуга,
Ты солгал, убийца, гнусно солгал!
Но лукаво сверкнул оловянный глаз:
— Я солгал? Нисколько. Лишь без прикрас
изложил одну правдивую весть:
для тебя эшафот приготовлен здесь.
Ибо лучшей службы не знаю я,
чем трусливая надежда твоя.
Где другие, кто бы за жизнь твою
постоял с тобой в едином строю?
— Все погибли, — тихо ответил я.
— Все убиты, — гость поправил меня.
— Первым был приезжий, потом еврей.
Я не действовал против воли твоей.
Под перекладиной, закрывавшей свет,
как никто одинок я был в тот момент.
Вот Палач связал меня. Крик «постой!»
не раздался: площадь была пустой.

Перевод Кирилла Матвеева
Источник
*************
Оригинал стихотворения

THE HANGMAN

By Maurice Ogden

Into our town the hangman came,
smelling of gold and blood and flame.
He paced our bricks with a different air,
and built his frame on the courthouse square.

The scaffold stood by the courthouse side,
only as wide as the door was wide
with a frame as tall, or a little more,
than the capping sill of the courthouse door.

And we wondered whenever we had the time,
Who the criminal? What the crime?
The hangman judged with the yellow twist
of knotted hemp in his busy fist.

And innocent though we were with dread,
we passed those eyes of buckshot lead.
Till one cried, "Hangman, who is he,
for whom you raised the gallows-tree?"

Then a twinkle grew in his buckshot eye
and he gave a riddle instead of reply.
"He who serves me best," said he
"Shall earn the rope on the gallows-tree."

And he stepped down and laid his hand
on a man who came from another land.
And we breathed again, for anothers grief
at the hangmans hand, was our relief.

And the gallows frame on the courthouse lawn
by tomorrow's sun would be struck and gone.
So we gave him way and no one spoke
out of respect for his hangmans cloak.

The next day's sun looked mildly down
on roof and street in our quiet town;
and stark and black in the morning air
the gallows-tree on the courthouse square.

And the hangman stood at his usual stand
with the yellow hemp in his busy hand.
With his buckshot eye and his jaw like a pike,
and his air so knowing and business-like.

And we cried, "Hangman, have you not done,
yesterday with the alien one?"
Then we fell silent and stood amazed.
"Oh, not for him was the gallows raised."

He laughed a laugh as he looked at us,
"Do you think I've gone to all this fuss,
To hang one man? That's the thing I do.
To stretch the rope when the rope is new."

Above our silence a voice cried "Shame!"
and into our midst the hangman came;
to that mans place, "Do you hold," said he,
"With him that was meat for the gallows-tree?"

He laid his hand on that one's arm
and we shrank back in quick alarm.
We gave him way, and no one spoke,
out of fear of the hangmans cloak.

That night we saw with dread surprise
the hangmans scaffold had grown in size.
Fed by the blood beneath the chute,
the gallows-tree had taken root.

Now as wide, or a little more
than the steps that led to the courthouse door.
As tall as the writing, or nearly as tall,
half way up on the courthouse wall.

The third he took, we had all heard tell,
was a usurer..., an infidel.
And "What" said the hangman, "Have you to do
with the gallows-bound..., and he a Jew?"

And we cried out, "Is this one he
who has served you well and faithfully?"
The hangman smiled, "It's a clever scheme
to try the strength of the gallows beam."

The fourth man's dark accusing song
had scratched our comfort hard and long.
"And what concern," he gave us back,
"Have you ... for the doomed and black?"

The fifth, the sixth, and we cried again,
"Hangman, hangman, is this the man?"
"It's a trick", said he, "that we hangman know
for easing the trap when the trap springs slow."

And so we ceased and asked now more
as the hangman tallied his bloody score.
And sun by sun, and night by night
the gallows grew to monstrous height.

The wings of the scaffold opened wide
until they covered the square from side to side.
And the monster cross beam looking down,
cast its shadow across the town.

Then through the town the hangman came
and called through the empy streets...my name.
I looked at the gallows soaring tall
and thought ... there's no one left at all

for hanging ... and so he called to me
to help take down the gallows-tree.
And I went out with right good hope
to the hangmans tree and the hangmans rope.

He smiled at me as I came down
to the courthouse square...through the silent town.
Supple and stretched in his busy hand,
was the yellow twist of hempen strand.

He whistled his tune as he tried the trap
and it sprang down with a ready snap.
Then with a smile of awful command,
He laid his hand upon my hand.

"You tricked me Hangman." I shouted then,
"That your scaffold was built for other men,
and I'm no henchman of yours." I cried.
"You lied to me Hangman, foully lied."

Then a twinkle grew in his buckshot eye,
"Lied to you...tricked you?" He said "Not I...
for I answered straight and told you true.
The scaffold was raised for none but you."

"For who has served more faithfully?
With your coward's hope." said He,
"And where are the others that might have stood
side by your side, in the common good?"

"Dead!" I answered, and amiably
"Murdered," the Hangman corrected me.
"First the alien ... then the Jew.
I did no more than you let me do."

Beneath the beam that blocked the sky
none before stood so alone as I.
The Hangman then strapped me...with no voice there
to cry "Stay!" ... for me in the empty square.

Источник


Морис Огден «Палач»
(перевод Яарит Глазер)

В наш город палач пришёл,
Пахнущий золотом, кровью и пеплом,
Оглядел наши дома неуверенным взглядом
И воздвиг эшафот на площади возле суда.
И стоял эшафот возле суда
Шириной в проём двери суда
Высотой чуть выше,
И мы все любопытствовали,
Когда нам позволяло время,
Кто преступник? Каково его преступление?
И хотя мы были невиновны,
Со страхом проходили мимо этого
Человека с глазами, как оловянная картечь.
И вот один из нас воскликнул:
«Палач, для кого ты воздвиг эшафот?»
Засверкали его глаза, и вместо ответа
Он загадал нам загадку.
«Тот, кто служит лучше всех,
Заслужит верёвку на эшафоте».
И спустился он к нам,
И положил руку свою на плечо человека,
Который прибыл к нам в город из другой страны.
И мы все снова задышали свободно –
Горе чужака было нашим облегчением.
И эшафота на судной площади
Завтра с рассветом не станет.
Мы все расступились, чтобы дать ему пройти,
Никто не произнёс ни слова
Из уважения к мантии палача.
Наутро ласковое солнце осветило
Наш тихий город, его крыши и дома,
А также эшафот на площади,
И палач стоял на том же месте
И глаза его, как оловянная картечь
Весь вид его – деловой, знающий.
И мы закричали:
«Палач, разве ты вчера не покончил с чужаком?»
И замолчали, удивлённые.
«О нет, эшафот был не для него».
И он долго смеялся, глядя на нас:
«Неужели вы думали, что я столько трудился,
Чтобы повесить только одного?
Нет, я только примерил верёвку –
Она у меня совсем новая».
Среди толпы раздался голос: «Позор!»,
И палач прошёл между нами
К тому человеку, что крикнул.
«Ты, значит, на стороне того,
Что мы вчера повесили?» - спросил он.
И положил руку на его плечо.
Мы все в ужасе отшатнулись
Расступились и дали ему пройти
И никто из нас не произнёс ни слова из уважения
К мантии палача.
В эту ночь мы со страхом заметили,
Что эшафот вырос в размере –
Питаясь кровью, виселица пустила корни,
Стала и выше и шире.
Третьим он взял неверного.
«Какое отношение вы имеете к еврею?»
И тогда мы воскликнули:
«Это про него ты говорил, что он служит
Тебе лучше всех?»
Палач улыбнулся: «Это просто умная
Система, чтобы эшафот мог расти».
Обвиняющие, чёрные песни четвёртого
Уже давно нарушали нашу спокойную жизнь.
«Какое отношение вы имеете к этому чёрному?» -
Спросил он нас.
Пятый, шестой……. и опять мы закричали:
«Палач, палач, это тот, для кого эшафот?»
«Это система» - ответил он,
«Чтобы захлопнуть ловушку, когда время придёт».
И после этого мы уже больше не спрашивали.
Палач продолжал свой кровавый счёт,
И с каждым днём рос и рос эшафот.
И вырос он чудовищной величины,
И тень его падала на весь город.
Пустился палач в город,
Прошёл по его пустынным улицам,
И выкрикнул имя – мое имя.
И я подумал – уже никого не осталось.
Значит, он зовёт меня помочь ему
Разобрать эшафот.
Я вышел с надеждой в сердце
Навстречу палачу и его верёвке.
Он улыбнулся мне, когда я подошёл,
В руках его мускулистых была готовая петля.
И с ужасной улыбкой
Он положил мне руку на плечо.
«Ты обманул меня, палач!» - воскликнул я.
«Ты ведь сказал, что виселица для других».
Засверкали его глаза: «Я обманул тебя, солгал?
Нет, я дал тебе честный ответ –
Эшафот был построен для тебя, тебя одного.
Кто служил мне вернее тебя,
Когда ты тешил себя надеждой труса?
Где все остальные, которые могли быть
Рядом с тобой, борясь за общее дело?»
«Мёртвые» - ответил я. «Убиты» - добавил.
Но палач возразил:
«Сначала чужак, потом еврей –
Я сделал только то, что ты мне позволил».
И под тенью эшафота
Стоял я совершенно один.
И не было на пустой площади никого,
Кто крикнул бы палачу:
«Остановись!».
1922 г.
Источник

September 2017

S M T W T F S
      1 2
3456 789
101112 13141516
17181920212223
24252627282930

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 04:53 pm
Powered by Dreamwidth Studios